Непутевая

— K нам, значить. Исследовать, значить. Минералы копать, значить, — причетал Михалыч, затворяя дверь и пропуская чудовище состоящее из вещмешков, шляпы, непомерных очков, гнутых и почему-то желтых сапогов.

Чудо-юдо крякало, попискивало, то жалобно, то весело и мотало головой.

— Hет, Михаил Михайлович, не копать и не искать, — выдал декобраз девичьим голосом, когда они прошли из сеней в жарко натопленную хату. — Я буду местный фольклер изучать. Сказки, поверья, тосты…

— Чего людям дома не сидится, — проворчал Михалыч.

— Я из Москвы приехала. Сначала самолетом, потом на поезде. Потом вертолетом, а потом на машине два раза, а после на вездеходе. Места — загляденье. Я раньше такие только на картинках видела, которые наш сисадмин на рабочий стол компьютера устанавливает. Он в какой-то ролевой игре участвует. Вроде бы за расу лесных жителей, а сам как будто друид. Вот он и ставит всем заставки фотки с изображением леса. А потом меняет регулярно. Свои ставить не дает. Очень его картинки на ваши места смахивают. Очень. Я как посмотрела, так и обмерла… Чудненько, кульненько… А колодец у вас есть? Мне ваш колодец не терпится посмотреть. Очень хочется. Я колодцев вообще не видела никогда. Но я не за этим приехала, вы не подумайте. Я за сказками.

— За сказками, за сказками. Да чего-ж ты тут понавязала на себя, — бурчал Михалыч, снимая рюкзаки, отцепляя кружки, термосы, фонари, другое какое-то тряпье и оборудование. Он толком не понимал, что лепетала эта ненормальная. Она долго не успокаивалась, продолжая восторженно говорить. В этот момент она была похожа на маленькую девочку, которая только что пришла из детского садика. Она будто взахлеб рассказывала ухаживающему за ней деду о чем-то поразившем ее детское сознание.

Когда все тесемки и узлы были отвязаны, напротив Михалыча стояла, уперев руки в бока, темноволосая, кудрявая девица в походной шляпе с широкими полями. Она широко улыбалась, а Михалыч смотрел на нее по-отечески и тоже немного приподнял щеку, что означало ухмылку.

— Хороша, да? Мальбрук в поход собрался, да? Я сама знаю, что нелепо выгляжу, но нам девицам, никогда в жизни не видавшим сельской местности, простительно. А грибы здесь есть? А я вот слышала…

Она продолжала говорить, когда Михалыч одновременно махнув рукой и головой сказал «эк», пошел в сени.

Известно о девице вот что. Звали ее Людмила Лисицына.

Пять раз она пыталась выйти замуж, но по разным причинам свадьбы расстраивались накануне бракосочетания. Она часто прибывала в нескольких компаниях одновременно. При этом компании были диаметрально противоположных интересов и Людмила одинаково невыгодно выглядела в каждой из них — не получалось никуда корректно инсталлироваться. Но она вроде и не замечала никакой несуразности происходящего: дружила с готами, тусовалась с реперами, выпивала с гопниками, посещала театры и музеи, снимала кино, гоняла на мотоцикле. Все отношения и дружба были искренними, но приторными с подозрением на фальшивость. А если попадался какой-нибудь дяденька с деньгами и амбициями, из тех, за которыми гоняются иные разборчивые девицы, то тут же оценивал сумму обладания Людмилой как чрезмерно высокую. Подружки всех мастей подшучивали над Лисицыной, за ее спиной откровенно отряжали ее в дуры и злословили.

Людмила поменяла кучу работ и деятельностей. Она пробовала себя в исполнении песен в заведениях типа «пельменная «У Карэна». Работала журналисткой и писала неплохие репортажи. Рисовала картины. Применяла свои университетские знания в офисах, набитых планктоном и мелкими, быстрыми, поджарыми хищными рыбешками. Имела опыт работы няней. Стояла за стойкой бара, накладывала гримм капризным актрисам и мастерила сайты.

— Это, значить, ты на сколько приехала? — спросил Михалыч, когда его гостья попархав уселась за стол.

Михалыч как в старину наливал чай себе в блюдце и вприкуску его пил, но прежде долго дул, охлаждая. Видно, что ему процесс доставлял удовольствие. Михалыч был непьющим, поэтому, наверное, и любил чаепития.

— Отправили меня на три месяца, — сказала Люда и по-мальчишечьи сощурилась, выражая сомнение, — но я думаю, что вызовут и раньше. Задание уж больно странное. Приехать, сказки пособирать, записать все, по электронной почте отправить и уехать.

— Это-ж, значить, как это? Желестронной почтой? Снимать будешь? Меня тоже сними с бабкой Анисьей. И по теливизеру покажи. Да? Да-а… Тут до тебя геологи были. С год тому. Оне тоже чего-то все время записывали и копали. Покопают-покопают, запишут. Потом в тайгу далеко уйдут — дней шесть не видать. Придут, просят — дядь Миш, дай пить да есть. А я што? Да нате вам…

Михалыч тоже мог долго рассказывать о том, что да как происходило в его не очень богатой на события жизни. Люда пила чай из чашки и слушала. Она так и не сняла с себя шляпу.

— А ванная у вас, Михаил Михайлович, есть? — спросила Люда.

— Ванная? Есть. Корыто на заднем дворе стоит. Очень хорошее корыто. Железное.

Про ванную она так спросила — «а вдруг». Очень хотелось занырнуть в прохладную ванну после жаркой дороги. Но ванная не светила, кажется. Зато какой колодец! С широкими досками по бокам, на которые ставятся ведра. С зеленым мхом. И травкой вокруг. Настоящий колодец с вкусной ледяной водой, отдающий дубом или чем там у них отдает вода-то…

Михалыч и Люда после чая вышли на улицу. Уселись — он на завалинку, она на крыльце. Дом стоял таким образом, что солнце в полдень не бомбардировало прикрылечное пространство. Здесь была тень, а вокруг — жаркое солнце и горячая зелень. В зарослях стрекотало, в ветвях чирикало, кругом жужжало.

Михалыч достал газетный лист, оторвал и с аккуратностью, на какую были способны его узловатые стариковские пальцы, свернул длинный кулек самокрутки, в который набил сушеного, крупно нарубленного табаку, прикурил. Послышался терпкий и тяжелый запах.

— Да…- сказал он.

— Да-а-а… — протянула Люда.

— А сколь годков тебе? — спросил Михалыч.

— Тридцать один, — сказал а Люда.

Да, ей было всего тридцать один, но ее бесшабашной жизни хватило бы на тридцать одну. Не сказать, что это выдающийся факт, но он дает хотя бы малейшее представление о торопящейся жить и ищущей себя молодой женщине.

Лисицына принесла миниатюрный ноутбук, открыла его и стала набирать текст. Михалыч заинтересовался было, но потом интерес потерял, так как по его мнению девка, вместо того, чтобы детей рожать в столице, ерундой занималась.

Несколько недель назад она устроилась в издательство. Ее сразу же отправили в такую тьму-таракань за сказками, якобы для нового издания, что ни в сказке сказать, ни пером, так сказать… Задание было очень странным и необычным для времени скоростного широкоформатного интернета. Обычно все честно тырилось и не создавалось ничего оригинального. Таким образом снижалась себестоимость книжки. А тут главред издательства вызвал к себе в кабинет новую сотрудницу, усадил и неприлично долго рассматривал. Люда, говорит, вы мне очень симпатичны и поэтому хочу дать вам особое поручение. Вам, говорит, нужно совершить экспедицию в отдаленные и малонаселенные уголки нашей Родины и привезти уникальные, нигде не издававшиеся, естественно созданные сказки. Заодно можно записать поверья, придания и прочую лабуду. Лучше, если отчеты будут записаны в виде дневника, чтобы понятно было, как Вы, Люда, в экспедиции себя ведете, с кем встречаетесь и что вообще происходит вокруг вас. Можно ли вам доверить это?

Люда взорвалась. Она носилась по магазинам в поисках вещиц, которые пригодятся ей в походе. Строила планы, заранее мечтала о трудностях походной жизни, замирала от одной только мысли, что впереди самое интересное в ее жизни приключение.

К Михалычу ее назначили заранее. У него квартировались все, кто приезжал по делам или имел какое-то дело в другом месте — Михалыч жил в казенном доме. Своего не имел, по причине того, что десять лет назад его имущество сгорело. Тогда его поселили временно. Но нет ничего постоянней временного решения — Михалыч прижился.

***

Прошло две недели, с момента приезда Лисициной…

Людмила познакомилась со всеми жителями деревни. Она методично обходила дворы и выспрашивала о сказках. Никто ей ничего не рассказывал — ни деды, ни бабы. Весть о ненормальной городской жительнице мгновенно разнеслась по поселению. Над ней посмеивались. Бабки, лузгая семечки, следили за чудно одетой девицей. Каждой было приятно, что девка приходила и интересовалась житьем-бытьем, но никто в толк не брал, что-же нужно этой полоумной.

Уверенность в том, что с заданием она справится, сначала у Людмилы таяла. Потом появилось недоумение. Потом полное разочарование и тоска.

Люда возвращалась к Михалычу и пыталась рассказать о своих неудачах. Найти хотя-бы ниточку, за которую можно было бы потянуть и выудить историю-другую старины глубокой. Но ничего не выходило. Михалыч махал на нее руками и шел кормить кур.

Люда была в отчаянии.

— Да што ты убиваешься-то? Не было у нас отродясь никаких сказок, — сочуственно сказал Михалыч.

— Как-же… Как-же так… Деревня, а нет сказок! — чуть не плача, сказала Людмила.

— Да так и не было. На вот. Погрызи тараньку. Зубками ее, зубками!

Люда взяла рыбу и принялась машинально ее чистить. Она сокрушенно качала головой. Михалыч слышал, как она бормотала: «Рыбка, моя, рыбка… Какая же я несчастная… Почему же сказок нет… Как же я обратно поеду…»

Михалычу стало жалко девушку. Он пошел в сени и украдкой, тихонько утер рукавом лицо. За две недели он привязался к этой доброй и бедовой особе. Однажды она довела его до неудержимого смеха, когда примерила на себя хомут. И смеялась вместе с ним. Странно, но, насколько он знал, городские никогда не мыли пол — а эта, даже без разрешения и какого-то смущения взяла и стала сама убираться в избе. И готовила тоже сама.

Пока шли эти две недели Михалыч много чего нового узнал. Люда ему рассказывала, перескакивая с темы на тему. Она говорила складно, но много непонятного вворачивала в разговор. Охотно объясняла в особо трудных местах. Михалыч постоянно забывал выражения и переспрашивал. К концу второй недели он сам допускал их в речи. Пока что остановился на двух особо понравившехся: «пипец» и «ван сек». В основном этими словами ругался на куриц.

А еще Михалыч прознал, что Люда была целомудренной. Спросил у нее про жениха и по верным признакам определил — нету у нее жениха и не было никогда. Удивился. Но дальше выспрашивать не стал…

— Поди, хоть чайку попей. Принести штоль?

— Не надо.

— Вот что… Не знаю, как тебе помочь. Сама сочинить не смогёшь?

— Не умею я. Пробовала уже.

— Жаль…

— Все равно не стала бы обманывать никого. Зачем же я ездила…

Михалыч присел рядом с Людой:

— Давай рыбу-то… Искромсала всю. Давай почищу.

— Нате.

— Людк, а Людк… Может ну эти сказки-то, а? Может жить останешься? Вон, в избе сколько места. А жратвы хватит на цельный конный полк. А? — сказал с надеждой Михалыч.

— Может и останусь, — ответила Люда не очень уверенно.

— Вот и хорошо, — сказал повеселевший Михалыч. — Ты не расстраивайся. Кому нужен этот город, чего ты там не видала? У нас тут хорошо. Природа. Бабы на святки песни поют. Поют, да частушки рассказывают. Ты потом увидишь. Их наш кузнец на магнитофон записывает. Он у нас грамотный. Говорят, тоже в Москве был. Книжки вроде писал…

— Кузнец?!

— Да, кузнец. Он за лесом живет. Не в деревне.

— Писатель?

— Писатель — не писатель, но грамотный.

Люда убежала.

***

После вяленой рыбы дико хотелось пить. Она попросила воды. Он зачерпнул ковшом, подал. Она обожглась ледяной сталью и попробовала жадно пить. Ей не удалось это сделать — вода была холодная.

— Пейте медленно, — сказал он, — не то простудитесь.

Она стала пить маленькими глотками и почувствовала что остывает.

-Что вам угодно? — спросил он.

От кузнеца такое обращение было странно слышать. Привычнее, или, быть может по-книжному, было бы принять что-то хамоватое, грубое. Он склонил голову.

— Сказку, — сказала она.

— То есть как это?

— То есть так это. Сказку мне расскажите. Здесь все с ума посходили. Деревня, а никто сказок не знает. Я хожу, хожу, но меня только про Москву спрашивают, да как живет президент, не болеет ли. А я приехала за сказками, понимаете вы? Ехала, ехала, так надеялась, так ждала… А тут такая засада. Но ведь не может быть, чтобы места были вовсе без истории. Ведь так не бывает, верно? Ведь глушь… А тут даже какого-то Андрея Аршавина знают. Сыночком называют. И телевизор смотрят. Он плохо показывает, а они его смотрят. Дикость какая.

-Здесь всего полторы сотни километров до магазина, в котором телевизоры продаются. Нет ничего удивительного в том, что люди их покупают.

Людмила снова принялась пить. Вода отдавала железом.

Кузнецу было лет тридцать пять или около того — за окладистой бородой не ясно. Да и борода, как правило, чуть прибавляет видимого возраста. Он носил русые длинные волосы и был широк в плечах. Но на былинного богатыря ничуть не походил. Если бы он застыл в камне или был хотя бы нарисован, то, возможно, приобрел вид эпического героя. Hо сейчас, когда видна была его манера двигаться, героики не было. Но присутствовала необычность. Например, в одежде. Кузнец был одет в белоснежную, кажется даже накрахмаленную, рубаху. На нем были светло-серые штаны. Кузнецкий фартук был неширок и абсолютно чист.

Люда рассказала ему, что приехала сюда в филологическую экспедицию, что он последняя ее надежда и что она, уже не знает, что делать. Кузнец слушал серьезно и внимательно, не перебивал. В конце рассказа он потянулся и сказал, что знает, как помочь.

— Но сначала расскажите мне, пожалуйста, про главного редактора Вашего издательства. Как он выглядит?

— Ну, он такой… Ходит в очках. Волосы короткие. Глаза… Не помню, какие глаза… Руки помню. Руки у него очень ухоженные, будто он пианист. Но он на пианиста не похож. Такой… Пухленький немножко.

— Руки… — задумался кузнец.

— Зовут его Аркадий Георгиевич… Лет ему вроде бы сорок.

— Георгиевич… — повторил кузнец.

— Почему вы спрашиваете?

— Так… Для себя. Приходите завтра в шесть часов вечера. Я вам помогу.

— Спасибо.

***

— А кто он, этот кузнец? — спросила Людмила.

— Человек, — ответил Михалыч. — Нормальный мужик. Как — кто? Приехал давно уже. Вежливый и образованный. По матушке не ругается. Долбит там себе… Кузня у него справная. Делает все с душой. Денег не берет. И не пьет.

— Странный он какой-то.

— Ты, Людк, на себя погляди, — усмехнулся Михалыч. — Ты не смотри на одёжу-то. И похлеще бывает. А мужик он хороший. Понравился, аль нет? Что смотришь?

Михалыч налил в блюдце еще чаю и прищурился, разгоняя парок от горячей воды.

***

За дождями, за весенними туманами там живет наша любовь. Иногда она не пишет и не дождаться от нее никакой весточки. И от этого нам бывает грустно и мы забиваем свою жизнь песком ложных важных вещей. Таких, как неудобный костюм на выход или отсутствие билета на вход.

Рытвина на перекрестке, что перегородила дорогу к любви, бывает большой. Такой большой. По макушку. Подпрыгнешь, все равно ничего не увидишь. И прыгай, не прыгай, без толку. Тогда сядешь у этой рытвины и начнешь ждать чего-то. Палатку разобьешь, костерок разведешь. Потом окажется, что рытвина, как проблема, проблемой уже не является и рядом с ней вместо временной палатки — дом, приусадебное хозяйство и бог его знает что такое. И сидишь ты у этого, про что бог знает, сиднем.

Так сиднем сидел кузнец, когда пришла Людмила.

— Вот, — говорит, — пришла я.

Мол, давайте, про что обещали.

— Ну, садитесь, слушайте.

И она стала слушать. Он рассказывал историю за историей. Она аккуратно записывала в специальную тетрадь все, что говорил этот кузнец. Сказок было очень много.

Она приходила каждый вечер в шесть часов. Садилась, а он говорил — слушайте, и рассказывал. Пока говорил, смотрел вдаль. Потом ждал, когда она запишет, потом снова говорил и смотрел.

Первая история, если ее кратко пересказывать, была такая.

Один человек встретился сам с собой. И стал он сам с собой дружить. Все, что самому себе нравится, то и другому самому себе нравится; куда ни пойдет человек и другой туда же с ним. И так сам себе он надоел, что стал раздражаться на самого себя. А тот, другой, стал раздражаться на самого себя тоже. В конце концов разошелся человек сам с собой, а сошелся со своим антиподом, которого сильно не любил, но жили они в согласии. Потому то и гармонична природа — кто-то поет, а кто-то подпевает.

Вторая такая.

Однажды черепаха Соня пошла погулять. Гуляла она, гуляла и вдруг за ее спиной кто-то поздоровался с ней. Она обернулась — никого. Подумала, что показалось. Пошла дальше. А кто-то снова к ней обратился. Потом — опять. Что же это такое! — подумала черепаха. Кто ты? — спросила она. Голос и говорит — я алмазная черепаха на огненном зеленом шаре. Я не вижу тебя, — сказала Соня. Придется просто поверить — сказал голос, — ты можешь представить меня кем угодно, но лучше алмазной черепахой на огненном зеленом шаре. И мне приятно, и тебе интересно. Стала Соня противится. Нет, говорит, ты не тот, за кого себя выдаешь. Я не вижу тебя, поэтому не могу понять кто ты и что такое. Долго они говорили друг с другом о том, чем же голос на самом деле является. Так и не пришли к общему мнению. На том и расстались. А голос тот был душой черепахи Сони. И следовало ей поверить в то, что голос — алмазная черепаха на огненном зеленом шаре. Так как вера — язык души. Только через веру может всякая черепаха разговаривать со своей душой.

Третья история такая.

Однажды попали в западню три оборотня. Европейский — волк, азиатский — лиса и международный — медведь. И стали они пытаться вылезти из западни, но каждый другому мешал. Тогда волк стал против лисы и медведя силой бороться, чтобы самому спастись; лиса принялась хитростью волка и медведя изводить с той же целью; а медведь упорно ждал, когда волк с лисой передерутся, а сам он один спасется. И могли они спастись, если бы использовал каждый из них силу, хитрость и стойкость. Но не спаслись, так как усилия их были направлены не против проблемы, а против друг-друга. И стал сильный — злобным, хитрый — коварным, а стойкий — тупым.

И истории продолжались и продолжались…

Людмила Лисицына регулярно отправляла эти сказки в издательство. Там молчали. Но однажды пришло письмо от главного редактора. Странное письмо…

«Людмила, здравствуйте, — писал редактор. — Мы получаем ваши корреспонденции и очень довольны Вами. Мы хотели бы предложить продлить Вашу командировку. Если Вы согласны — сообщите нам об этом. Ваша заработная плата будет увеличена в три раза. Я прошу обратить на это внимание. Срок командировки мы продлеваем до того времени, пока вы сами не решите вернуться. В случае согласия, мы вышлем дебетовую карточку, на которую Вам будут перечисляться деньги. О их поступлении вы можете получать справки через интернет и распоряжаться средствами по Вашему усмотрению. Искренне надеемся на плодотворное сотрудничество и ждем Ваших сообщений».

Люда задумалась. Она пошла на задний двор. Огляделась. Принесла два ведра нагревшейся на солнце воды. Полностью разделась и окатила себя этой самой водой. Потом долго стояла с закрытыми глазами и подставляла руки солнцу. Ее тело, если бы кто-то видел в этот момент, излучало силу и здоровье. А если бы кто-то дотронулся до нее, то почувствовал бы, насколько тело ее упруго. Насколько оно девственно и живо.

Люда была девственницей. Никто из ее женихов не притрагивался к ней. Никто и никогда не целовал ее. Даже в детстве. Она за свои тридцать с лишним лет не познала мужчину. Ее гипотетические замужества не анонсировались телесной близостью.

***

— Знаете, Людмила, — сказал кузнец несколькими днями спустя. — Хотите я расскажу вам не сказку а быль? Вы уж от сказок-то наверное устали.

— Нет, конечно же я не устала от сказок. Что за история-быль?

— Про человека одного.

— Рассказывайте.

— Жил был человек. У него был брат и жизнь как у всех. Потом случилось что-то страшное в его жизни. И однажды этот человек понял, что жить так больше не хочет и не может. И решил человек этот уехать. Далеко уехать. От жизни своей и от брата своего. И принялся он собираться в дорогу. И в этот момент, когда он собирался, пришел к нему брат. Спросил — куда ты собираешься? Человек ответил — куда глаза глядят. От пошлости вашей, от занудства, от всего. Сел брат человека, склонил голову и долго думал. Потом встал, положил человеку руку на плечо и сказал: «Ты уходишь от нас. От тех, кто заботился о тебе и любит тебя. Ты не чувствуешь нашей любви. Так бывает. Но нельзя спрятаться от мира. Нельзя убежать от него и от себя тоже. Даже если ты ничего не чувствуешь, а кто-то режет тебе руку, разрез — будет. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты не уходил. Но ты не чувствуешь этой любви. Ты уйдешь и забудешь о нас. Иди. Но наступит время, когда ты получишь от жизни то, что ждешь. Я тебе это обещаю». С такими словами брат человека ушел. А человек уехал. И забыл о своем брате. И обо всем на свете. Но настало время и он вспомнил о любви. Это время настало сейчас.

— Вы о себе говорите? — сказала Людмила Лисицина и раскрыла от удивления глаза и рот.

— О себе. А Аркадий Георгиевич — мой брат. Когда мы расставались он сказал, что будет искать меня всюду. А если найдет, то будет продолжать искать. Но уже не меня, а человека, которого я смогу полюбить. И этот человек будет чист, как слеза. И этот человек придет ко мне и возродит меня к жизни. Брат сказал, что положит всю жизнь на поиски, если нужно будет. Аркадий нашел вас.

— Ну и мудаки же вы, мужики, — сказала Люда.

Она обняла кузнеца и стала гладить его по голове.

— Звать-то как тебя? — спросила Люда.

— Лёня. Леонид, кажется. А может быть Алексей. Алёша.

— Я буду звать тебя Иваном. А сама буду Марьей. Давай? Хочешь? — она немного отпрянула и посмотрела кузнецу в глаза. — Хочешь?

— Хочу.

— А потом мы будем жить долго. Хочешь? Я нарожаю тебе детей. У нас будет три мальчика. Хочешь? Ты им сказки будешь сочинять. Давай? Я уж измучилась вся. Искала, искала тебя. Ты так долго не находился. Я уж думала, что не найду.

— Почему ты так долго не приходила? Я ждал.

— Потому что ты забрался далеко. Ты бы еще в Аргентину уехал.