Рапсодия васильковых тонов

Анне Кащихиной в день ее рождения. За все хорошее.

Он очень хотел, чтобы она не начала говорить. “Лишь бы не открыла рот”, — думал он. Ведь если она начнет говорить, то из нее повалятся банальности и тогда эта девушка перестанет быть красивой. Он представил, что будет сказано и украдкой скривился: некоторые женщины не умеют красиво говорить, кричать и плакать.
Перед ними на столике стояла свеча. Она освещала малое количество пространства кафе. Казалось, будто бы пара выдернута из мрака, а за темно-синим окном таинственное и уютное ничто.
Но на самом деле все было не так. У стойки бара заснул посетитель, через его недопитую кружку пива мягко стелился по барной стойке свет, беззвучно работал телевизор. В дальнем углу, у холодильника с прохладительными напитками, покашливая, шаркала официантка. За окном что-то делал Нигдеград,  странное и непостижимое существо которого отличалось от нуля, а значит — не было ничтожеством без плоти и крови. Плоти было сколько угодно, а уж крови-то… Мегаполис жил.

Они сидели друг напротив друга. В его стакане была темная и густая жидкость, в ее — красное, почти черное вино.
Матвей встал. Еще раз помолился о том, чтобы она ни слова не сказала, сделал рукой неопределенный жест. Затем он развернулся и сделал несколько шагов. Обернувшись, он увидел, что Анна смотрела на него. В ее глазах горели огоньки. Она была ослепительно красива.

Матвей вышел в небольшой коридорчик. Там он нашел дверцу с буквами WC и зашел туда. Он запер за собой, потом огляделся. Туалет как туалет. Пара писуаров, унитаз, умывальник, мыло, сушилка и так далее. Небольшое окно с решеткой.

Улыбин встал туфлями на унитаз, открыл пластиковую раму и взялся рукой за замок решетки. Слегка подергал его, потом вынул из кармана отмычку и спокойно, будто бы занимался этим ежедневно, открыл замок. Толкнув от себя решетчатые ставни, Матвей Улыбин подтянулся и с невероятной для человека в смокинге ловкостью скрылся в темном проеме. В туалете стало прохладно.

Матвей оказался на метровом карнизе, темном и сыром. Он прижался к стене, посмотрел в пасмурное небо, с которого капало. Потом он передвинулся чуть-чуть вправо и нащупал трубу. Ее удерживали далеко расставленные друг от друга железные штыри. Он ухватился за один из них и покачнулся, как маятник. После этого он чуть подпрыгнул и ухватился за другой штырь левой рукой. Потом за следующий, а потом, удерживаясь за трубу обеими руками, он полез вверх.

С востока дул ветер, принося капли дождя. Матвей тысячи раз ощущал этот ветер и эти капли, но сейчас ему вспомнился тот день, когда он расставался с Анной. Это было десять лет назад…

Это было десять лет назад. С востока дул незлой, но холодный ветер, который принес дождь и страшноватые серые небеса. В руках у нее была его судьба, а в его руках было удивление.

Они встретились в маршрутном такси. Небольшая буханка автобуса перевозила из одной части Нигдеграда в другую людей. Среди этих людей был Матвей. Он сел в автобус почти с конечной остановки и поэтому не искал места, а разместился на своем привычном — четвертом спереди. Чтобы не слышать людей он включил кассетный плеер, который носил на поясе.

Пока автобус ехал, люди много заходили, но мало выходили. В итоге автобус был переполнен. Даже сидящему Матвею было неудобно — кто-то наваливался на его плечо.

Матвей слушал музыку. И одновременно мечтал о своем. Он ехал к девушке: беленькой, с хорошей грудью, со слегка топорными манерами и съемной квартирой. С ней он познакомился странно. Сначала с двумя ее подружками, которые пригласили его в гости. Потом уже с ней, увидев девушку на фотографиях в дружеском альбоме. В общем, какое-то нелепое было знакомство: потянулся за двумя, ни одну не догнав, нашел третью. Кроткую, тупую, и алчную. Хотя и нежную. Добившись, что добиваются от девушек, он понял, что эта девушка, полная противоречивых и простоватых достоинств, а так же таких же по сложности недостатков, его интересовать не должна. Не его полета птица. Вернее, не птица даже, а курица. Улыбину стало тоскливо. Но он ехал к ней, чтобы заняться безвкусным сексом и поискать один или два смысла на дне стакана. Или двух.

Странная штука эта судьба, думал Матвей. Вот так не знаешь, не ведаешь, а вляпываешься в отношения, от которых с души воротит, и едешь по этому дождливому городу в душном автобусе. И чувствуешь от всего не подъем, а переворот.

Улыбин сделал подъем с переворотом и оказался на новом карнизе. Слегка покачнувшись, он мысленно отругал себя за сентиментальность, но вспоминать продолжил.

Перед ним протиснулась девушка. Она о чем-то разговаривала с подружкой, лица которой Матвей не видел. Время от времени девушка оборачивалась. Матвей улыбнулся музыке, которую слушал, а девушка, явно обращаясь к нему, что-то беззвучно прошелестела губами. Она была темно-русой, с длинными, густыми распущенными волосами и темными глазами. Она была очень красивой.

Матвей вынул из уха наушник.

— Что-что?

— Я говорю, что мог бы место уступить?

— А хочешь, я тебе его продам?

Она обернулась к подруге, дескать, какой наглец, а? Погляди-ка на него! И ничего не сказала, потому что автобус тряхнуло, и она еле удержалась, схватив рядом стоящую даму за одежду. Потом извинилась за это. Потянулась за поручень, но он был далеко. Она беспомощно опустила руку и посмотрела на Матвея.

— Ну?

— Ты мне на билете напишешь номер своего телефона и место твоё.

Произошла небольшая возня и сделка завершилась успешно. Девушка села на место, а Матвей сунул билет в сигаретную пачку. Потом он вышел из автобуса.

Приехав к своей девушке, он украдкой достал проездную бумажку и, переписав с нее телефонный номер, под которым было написано: «Аня», подсчитал цифры билета. Тот оказался счастливым. Слегка преодолев брезгливость, Матвей загадал желание и съел билет. А за сигаретной пачкой пристально следил весь последующий вечер. И утром, уже бежал домой, чтобы набрать заветный номерок.

Он хотел поговорить с ней со всеми удобствами. Пришел, скинул с себя волглую одежду, пропахшую табаком и дешевыми духами, залез в ванную и позвонил. Анна ответила. Но говорить не смогла. Зато она записала его телефон и пообещала перезвонить, как только сможет.

Матвей Улыбин был разочарован. Он уже встречался с ситуациями подобного отказа. И, расценив, что лучше уж синица в руке, в ванной помечтал эротически об красивой Анне, потом помылся, и благополучно о девушке забыл.

Прошло несколько дней. Она позвонила ему сама. И странно, что застала его в той же ванной и в том же виде. Матвей перебрал лишнего и теперь отмокал.

Они стали говорить. Разговор складывался хорошо. Анна была возмущена, что нахал разговаривает с ней, будучи в том месте, где лилась вода, но этот факт лишь подогрел ее интерес к необычному молодому человеку. Они нашли, что у них много общего: что были заняты все эти дни не просто так, а что у их матерей одновременно праздновались дни рождения; что у мам отчества одинаковые; что сами они тоже одного зодиакального знака; что у них есть похожие жизненные обстоятельства — оба потеряли отцов в одном возрасте.

Матвей чувствовал вдохновение. Он говорил, и почти не думал над сказанным, как это делал на работе. Там он заикался и мямлил — ему мешала привычка думать о том как сказать, вместо того — что сказать. Это угнетало его сознание, вводило в ступор. А тут он осмелел и говорил ровно, хорошо, аж самому нравилось. Почти не прислушивался к сказанному, не любовался красивым голосом. Просто говорил. И это говорение вызвало у него восторг и душевный трепет.

Неужто влюбился?

Он не заметил, что девушка, в общем-то, не поддерживает его беседу. Сначала она вроде вступила в разговор, а потом надолго замолчала. Она была своеобразной заводной игрушкой — он понял это потом, гораздо позже того времени, когда изливался велеречивой тирадой, сидя в ванной. Не сказать, что Анна не участвовала в разговоре. Нет, она поддакивала и отпускала междометия, но логика у ее восклицаний отсутствовала. Как и она сама. Будто бы вышла из комнаты, потом вернулась, а во время ее отсутствия объяснялись правила игры. И, не зная этих правил, приходилось делать вид, что: «а, ну да, конечно», «да что вы говорите?», «вот именно так!», «а это что еще такое…» и так далее.

Вот так они и познакомились.

Улыбин подтянулся, схватился за трубу. Повис, ухватившись одной рукой. Прижался к холодному, шершавому бетону. Почувствовал его запах. Подумал, будто бы он висит на каком-то огромном чудовище, которое отвлеклось и смотрит в другую сторону. Ему и дела нет до муравья, ползающего по его спине. Оно в другом месте находится, но сознание может в любую секунду вернуться и смахнуть живое существо с его неживой, шершавой и мокрой пластины.

С девочкой, которая была у него до Анны, вышло некрасиво. Ее звали Таня.

Она была из областного города и спала со своим начальником, мало, в общем-то, скрывая этот факт. Девочка из глухой провинции в индустриальном, многомиллионном Нигдеграде, что-ж вы хотите? Выживать как-то надо. Улыбин, кстати, даже видел этого брюхана как-то. Зашел в офис к ней, так как она задержалась на работе, и оказался в длинной, грязной комнатке с паркетном полом. Там, на длинном столе, накрытым по поводу дня рождения сотрудника (или сотрудницы – точно не вспомнить) стояли пахнущие сталью бутылки с водкой и пожухлые салаты. Кое-где валялись бутерброды с красноватой, подсохшей, чуть вспотевшей колбасой. Брюхан тряс ему руку, когда узнал, чей парень зашел в кабинет, и улыбался. Присутствовавшие там, тоже улыбались. Было пьяно и душно.

Теперь, когда была Анна, Таня стала не нужна. От нее не было прока и перспектив. Ну, кому нужна поблядушка из области, снимающая квартиру на пару с какой-то невразумительной девочкой? Вернее – не кому, а для чего… Была нужна, а сейчас нет.

Таня не понимала, что происходит. Куда запропастился ее Матвей и почему. Она звонила. Часто. Отправляла ему сообщения. Тоже часто. А он отвечал. Редко. И неохотно. Было понятно, что что-то не так. И однажды, вдоволь наизводив ее, втайне испытав злорадство за потные ручки брюхана, он признался. Так, мол, и так. Я люблю другую.

Но до этого он уже побывал в постели у Анны. Случилось это вот как.

Сначала было одно свидание. Анна пригласила его к себе домой… На грибы. Она сделала большое блюдо с грибами – то ли запеченными, то ли пожаренными, да залитыми сырным соусом, и угощала его: подстриженного, аккуратно причесанного, в новой рубашке, пахнущего одеколоном. Он принес цветы и шоколадку. Она ходила по квартире в обтягивающем костюме, состоящем из шортиков и футболки. Футболка эластично облегала небольшую, но будто вырисованную грудь. От шортиков Матвей тоже оторваться не мог. Взглядом, естественно. Это были игры, как водится. Она знала, куда он смотрит. И он знал, зачем она это надела.

Вечером он целовал ее, закрывая глаза. А когда открывал глаза, он с удивлением обнаруживал, что она внимательно смотрит на него. Ну и слегка постанывает.

В тот вечер он, может быть, и остался бы у нее, но вернулась с работы ее мама, и остаться не было никакой возможности. Когда Анна вышла его провожать к подъезду, было уже темно. Матвей поцеловал ее на прощание, она была одета в халат и ёжилась. Матвей пошел в сторону дороги. Обернулся и увидел, что девушка его осеняет крестным знамением. Это действие задело его и надолго осталось в памяти.

Он не уехал домой тогда. Обтягивающая футболка, шортики и поцелуи расшевелили естество Матвея и он, взяв такси, поехал к Тане. Это было дешевле и быстрей, чем добираться к себе домой на другой конец города. Занимаясь с Таней унылым и утомительным сексом, Матвей думал об Анне, и ее беззащитной фигурке, стоящей в световом проеме подъезда и поднимающей руку для религиозного жеста.

А вот затем было второе свидание. Он назначил встречу. Он решил, что эта встреча уничтожит его сомнения, относительно Тани. Дескать, правильно ли я делаю, когда сплю с одной, а мечтаю о перспективах с другой? Вернее – о другой с перспективами, с перспективной другой.

Свидание было назначено на 12 часов в субботу. У фонтана. На одной из центральных площадей Нигдеграда. Он пришел раньше. Затаился под липами и увидел то, что никак не ожидал увидеть. К фонтану подошла Таня. Она стояла и кого-то высматривала.

Кто заложил? Это была первая мысль. Вторая, спокойная и расчетливая успокоила – никто не мог заложить, да и не надо никому. Таня, хоть и ревнивая, но дура. Зачем ей стоять здесь, если она что-то узнала? Да и если узнала – что с того? Ведь он первым ее заметил, а значит — владеет ситуацией. Другой вопрос – что делать?

Ах, Анна, — думал он… Как тебя увести из этого места.

Анна пришла и встала недалеко, ожидая. Посмотрела на часы, посмотрела на фонтан. У Матвея сердце накачивало вены кровью так, как из сикалок дети обливают друг друга. Шшших, шших, сшшших! Анна прошлась. Встала чуть поодаль. Через пять минут она стала нервничать и прошла на другую сторону фонтана.

Матвей вышел из укрытия. Решительно взял девушку за руку. Буркнул – пойдем, я тебе все объясню. И быстро увел. Сердце стучало, а в венах гудела кровь. Адреналин.

Все решилось само собой. Они сели в кафе и Матвей ей рассказал о себе. Она пила вино, он пил пиво, а потом водку. Сбивчиво Анне рассказывал о своей жизни, о том, что сейчас у фонтана стояла нелюбимая.

Потом, когда он был уже пьян и они вышли из кафе, Матвей спросил – куда дальше? И взглянул в глаза Анне. Она сказала куда. И они поехали к ней домой на такси.

Он помнил, что ее густые темные волосы рассыпались по обнаженным плечам. Она сидела на нем и расстегивала ему сначала рубашку, потом ширинку. А потом они долго и с наслаждением елозили друг по другу, используя для любовных ласок все возможности своих тел.

Улыбин добрался до окна, которое бликовало матово, потому что было очень грязным снаружи. Такими вынужденно грязными бывают цокольные окна. А это окно находилось почти у самой крыши.

Закрепившись ногами и правой рукой, свободной левой Улыбин разрушил этот грязный монолит ударом кулака. Стекло глухо разлетелось. Вниз посыпались осколки.

Еще немного подождав, Улыбин расшиб второе стекло. Зацепившись за раму, он нырнул внутрь, не порезавшись и даже не разодрав одежду.

Было темно и очень душно. Но уже вскоре из разбитого окна повеяло свежим ночным воздухом, а Матвей зажег небольшой светильник и брезгливо вытер руку о платок, неловко уронив на пол тарелку с остатками какой-то еды, явно не домашнего приготовления.

На койке спал лысый, длинный мужчина. Он сильно храпел.

Матвей, закусив губу, постоял над ним, будто вспоминал что-то…

Анна и Матвей недолго мучились над вопросом: «Стоит ли говорить «Я тебя люблю». И они быстро сказали это, зная друг про друга иное. Но иллюзия была дороже. И их встречи стали встречами «по любви», а не «для того, чтобы потрахаться». Более того, и тот и другой стали яростными игроками в этой партии. У нее выходила – роковая страсть с бытовыми ухаживаниями, у него – роковая страсть с бытовым интересом. Она демонстративно мыла посуду и стирала его носки на ночь, менторским тоном объясняя, как нужно чистить зубы. Он, был страстен в сексе, делал вид, что навсегда влюблен, и прикидывал размеры дачи, которая была у нее, но которой никогда не было у него.

Через несколько дней активного знакомства и притирания, в прямом и переносном смысле, молодая пара оказалась на темной, осенней остановке. Они все прощались и прощались, потому что Улыбину нужно было ехать домой. На этот раз, в самом деле, домой. Матвею все казалось, что они не могут наговориться, хотя на самом деле, наговориться не мог только он. Анна молчала, вставляя свои нелепые междометия и глядя на желтые отсветы фонарей на желтой и коричневой листве.

Мимо проезжала машина. Черная или темно-синяя – осенью темнеет рано, и все кошки, как известно… Внезапно машина остановилась, едва проехав парочку. Из машины вышел человек. Лица не видно. Анна встрепенулась, схватила Матвея за рукав.

— Привет, — сказал человек.

— Привет, — сказала Анна.

— Как дела? – спросил человек.

— Хорошо, – ответила Анна.

— Жениха себе нашла?

Возникла пауза.

— Нашла, — почти выкрикнул Матвей и подался вперед.

— Ну, ладно, – сказал человек. – Гуляйте. Пока. Смотри жениха не потеряй.

Фраза про «пока» была непонятная. То ли «пока» = до встречи, то ли «пока» = до времени гуляйте, до поры.

Этот эпизод изменил цвет, звук и запах этой love story. Потому что, во-первых, выяснилось — в 17 лет Анна сходила замуж. И этот человек был бывшим мужем – молодым мужчиной из соседнего дома. С машиной, с перспективами, с претензиями и знакомствами. Во-вторых, Матвей повел себя как настоящий мужчина – не спасовал, а наоборот.

Анна рассказала матери. А Матвей стал гордиться поступком. Но и не совсем гордиться. Он взял Анну за горло. У него был психологический козырь перед этой девушкой. Он выбил землю из под ее ног – если он возьмет ее замуж, то она всегда должна будет знать свое место. Всегда. Потому что он берет ее «пользованную».

Мама же Анны стала приглядываться к новому хахалю. И эпизод этот ее не только не вдохновил, а развернул в суждениях: этот человек, Аня, не стоит крепко на ногах. Это раз. И он пьет. Это два.

Пьет? Верно. Улыбин пил.

Алкоголь менял его. Мама Анны это приметила еще в самый первый вечер, когда дочь привела этого молодого человека в дом. Было предложено вино, но пилось не вино, а коньяк. Мама Анны приглядывалась. Улыбин выпил всего две рюмки, а потом неотрывно смотрел на коньячную бутылку. И он как-то изменился. Мама Анны была уверена – он изменился. Незаметно и неуловимо: но это был другой человек.

Улыбин, когда выпивал, и в самом деле – менялся. Неуловимо, но для наблюдательного человека – разительно. У него изменялся голос, поведение, и даже, казалось, глаза. Они становились какого-то василькового цвета.

И это не было изменившееся поведение нетрезвого человека: измененное состояние сознания здесь было ни при чем. Это было совершенно другое сознание. Чужое. Не улыбинское.

Улыбин бесцеремонно повернул мужчину так, как ему было удобно. Он вытащил из под него простыню и связал ею руки спящего. Тот даже не замычал. Он продолжал спать, выводя рулады храпа. Улыбин сходил к шкафу, еще раз брезгливо поморщившись, вытащил на свет ремень, подергал его, удовлетворенно хмыкнул. «Кожаный», – сказал он вслух. Этим кожаным ремнем Улыбин связал ноги лысого мужчины. Потом достал из внутреннего кармана одноразовый шприц, сделал спящему укол и сел в кресло, ожидая.

Таня продолжала звонить Матвею. Время от времени присылала бессмысленные сообщения с грамматическими ошибками. У нее еще были какие-то иллюзии, а у него чуть-чуть злорадства и запасной вариант.

Однажды Таня позвонила, когда у Улыбина была Анна. Он поднял трубку и поговорил с ней коротко, но нежно. Сказал, что перезвонит.

Анна слышала разговор, и, надувшись, ушла в другую комнату.

Улыбин улыбнулся и сходил на кухню. Там он достал из холодильника бутылку водки и прямо из горлышка отпил, не поморщившись. Потом подождал слегка, поулыбался и пошел к Анне. Он предложил странное: «Ты знаешь, кто мне звонит и зачем. Она считает, что ты меня у нее украла. Хочешь покончить с этим сама? Пойдем к ней в гости? Ты сможешь выяснить с ней отношения».

И Анна согласилась. Он позвонил, предупредил. И они отправились на такси к Тане.

Сначала посидели на кухне, выпили, поговорили ни о чем. Потому посидели в комнате, еще выпили. Вернулась девочка-соседка, которая снимала эту однушку на пару с Таней. Она была смазливой, чернявой, с короткой стрижкой и ровной, загоревшей кожей. Девушки приглядывались друг к другу, оценивая. А Улыбин ухмылялся и выпивал рюмку за рюмкой. Закуску ему подкладывали все три девушки – незаметно для себя, удивительно для Улыбина. Он хмелел и приобнимал в пьяном восторге то одну девушку, то вторую, то третью.

Включили кассетный магнитофон с попсовой мурой, стали танцевать. Свет приглушили. Улыбин делал кренделя. Девушки плясали, на ходу вспоминая движения, увиденные на дискотеках и по телевизору: у двух выходило по-деревенски угловато, у одной по-городски – с основными движениями тазом.

Они что-то кричали друг-другу, когда Улыбин утомился. Он ушел на кухню и заснул стылым сном нетрезвого.

Проснулся Матвей в тепле. Голова его гудела, но вставать и поправляться не хотелось. Хотелось лежать и вдыхать прохладный воздух, высунутым из под одеяла носом. Он чувствовал свободу организма и внутренний подъем. Это было облегченное от сомнений самолюбие, которое держало его очень долго в неведении о мужском превосходстве. Улыбин улыбался. Он широко раскинул руки, подсунув их под две головы с одной стороны и под одну с другой. Несмотря на атрофию половых инстинктов, вызванную алкоголем, он в эту ночь разрядился пять раз. Потому что его сознание жило собственной жизнью и давало организму мощный призыв к действию: он кувыркается с тремя! Он меняет не только позы, но и тела! И груди разной формы и объема дотрагиваются до его груди. Стоны разной тональности достигают его ушей. Бедра с разным темпераментом двигаются с ним в постели! Вау.

Он вспомнил, что забыл. Забыл, что была не пятница, не суббота и не воскресенье, а среда. И необходимо было подниматься на работу. Он встал и пошел пить воду. Потом он долго одевался у зеркала, почти физически ощущая, что девушки, которые были в одной с ним постели, мучительно просыпаются, недоуменно толкаясь сознаниями – как такое могло с ними произойти? Почему они это сделали и что будет дальше?

Наконец Анна встала и быстро стала одеваться. За ней поднялась Таня. А девушка, имени которой Матвей не помнил, так и осталась лежать, зажмурившись и переживая ситуацию глубоко внутри. «Она даже по-настоящему и не проснулась, кажется. Но теперь ей придется съехать от Тани. Вместе они уже не смогут жить», – равнодушно подумал Матвей.

В прихожей, когда совесть (или что там у людей?) все еще молчала, ситуацию чуть было не прорвало. Таня спросила у Матвея, знает ли он, что его девушка лесбиянка. А Анна вспыхнула и сказала, что Таня спит со своим начальником, — сама, мол, проболталась.

Улыбин остановил зарождающийся скандал резким взмахом руки. Тсс! Он молча на них поглядел, дождался, когда до них дойдет – все мы сейчас здесь неизвестно кто… Потом повернулся, наклонился, стал торопливо зашнуровывать ботинки. Откуда-то сверху в голову, вместе с несвежей кровью прикатилась мысль: «Обеих брошу. Сегодня».

Таня перестала звонить. Она надолго исчезла из жизни Улыбина. Это потом уже он с ней столкнулся нечаянно – она у него в долг попросила. Он дал. Она не вернула. Да и хрен с ней. Тем более, будто бы отработала – переспала с ним коротко, без воспоминаний. Но это потом. Улыбин за всю жизнь больше и не вспоминал замухрышку. Она растворилась в делах его жизни. Во впечатлениях и событиях.

А Анна осталась. Но она стала пренебрежительно к Матвею относиться, а Улыбин внезапно крепко припаялся к этой девушке. Он стал скучать, когда ее не было рядом. Стал думать о ней не только как об удобном кожаном чехле для его члена, но и как о кобылке, на которую поставил. И он боялся, что кобылка придет не первой. Что-то перещелкнуло в мозгу и он стал бояться, что ее потеряет.

Перемена произошла внезапно. Никто не заметил, как переключился тумблер человеческих взаимоотношений. Но, если отойти чуть подальше от картины, то этапы вырисовывались такие: Анна была невинна, Анна была замужем, Анна была завистливой и похотливой. Почему бы Анне не стать неверной или, скажем, мужчиной?

Нет, конечно, этого не произошло. Она не стала мужчиной. Она потеряла интерес к странному, но относительно пустому Матвею, который привязался к ней, попавшись на банальную ловушку, спрятанную между ног.

Она видела, как он разгоряченный победой, распыленный сладострастием и принявший ее такой, какая она есть, строит планы. Но он не видит нестройной лесенки, которую можно увидеть, отойдя в сторону от картины. Он – часть этой картины.

Однажды Матвей был в гостях у Анны. И он был с похмелья. Он проснулся с остекленевшим взглядом. Ему сразу хотелось всего: в туалет, попить, поесть и поблевать. Еще хотелось курить. Но курить у Анны в постели было нельзя.

Она ушла куда-то в другую комнату, а Матвей оплывал. Он помнил, что был какой-то вялый секс: его Анна раздевала, укладывала, пыталась угомонить. Что было дальше, он не помнил. Наверное, заснул. И вот утром проснулся, раздираемый на части желаниями физическими и желаниями менее материальными. Последние были такими же противоречивыми, как и первые: хотелось накричать на кого-нибудь, хотелось полюбить кого-нибудь, хотелось спрятаться и не высовываться, хотелось выйти на сцену без порток и спеть бессмысленную песню про яблочко.

Зазвонил телефон и в голове отозвались в момент построенные колокольни. Созывали к обедне. Матвей зажмурился и принялся страдать.

Анна где-то вдалеке сознания взяла трубку, сказав: «А, это ты…», ушла в другую комнату.

Через четверть часа Матвей пошел и сделал пару вещей из желаний физических. Улегся обратно и стал дрожать. Маленько подрожал, надоело. Потом пошел на кухню, выпил воды. Постоял на слабых ногах, посмотрел жалостливо на снежный ком мира за окном и позвал тихонько: «Аняяя…». Она не ответила. Она не слышала. Она разговаривала по телефону за закрытой дверью. Он попробовал было сунуться, но Аня, зажав рукой трубку, сказала: «Чего тебе?» и Улыбин со злостью захлопнул дверь.

Злоба привела его в чувство на секунду и придала уверенности. Но ненадолго. Он опять поскребся в дверь. Аня на этот раз выдала: «Иди, я сейчас приду». Матвей побрел обратно в кухню и по дороге вспомнил две вещи. Первая: он так же изводил Анну в истории с Таней. Вторая: в холодильнике осталась вязанка пива. Банок пять.

Пошел и взял их. Припал. Присосался. Выпил первую до половины и почувствовал себя гораздо, гораздо лучше. И немного страшно стало. Потому что в его сознании спавшее и болезненное существо проснулось и встрепенулось. Ему тоже было не очень хорошо после вчерашнего.

За два часа Аниных секретных переговоров Улыбин усосал все банки с пивом, которых оказалось шесть. Также он покурил в окно. И еще он оделся. Когда Анна, наговорившись, вышла из комнаты, она увидела его, стоящего в пальто, опершегося на стенку. В его василькового цвета глазах было что-то пугающее неизвестностью и непонятностью. Анна даже вскрикнула от страха.

— Я знаю, кто звонил, – сказал Улыбин. – Я ухожу, но я вернусь. Ты унизила меня.

И он ушел. А она быстро-быстро закрыла дверь. Сначала вздохнула с облегчением, а потом со страхом. Ведь вернется же! Когда? Сейчас? Завтра? Через неделю?

Она перезвонила тому, с кем разговаривала так долго, когда Улыбин глотал пиво, грыз жестяные банки и курил в открытое окно.

Это был ее бывший муж, с которым Анна громоздила непонятные отношения. Она неуклюже их строила, он неловко в этих отношениях жил.

Анин бывший муж написал письмо электронное с угрозами. Мол, ты – никто, а я знаю даже твой электронный адрес, Улыбин. Ты, мол, будешь в соседней комнатке сидеть столько, сколько я захочу. Так что отвали, понял?

Был скандал. Протрезвевший Матвей устроил некрасивые разборки с Анной. Потом она со своим бывшим мужем. Потом, испуганная разницей между Матвеем трезвым и Улыбиным пьяным, она закрыла перед ним дверь, выкинув навсегда из своей жизни. И сама запуталась в каких-то чужих для Матвея и бывшего мужа отношениях. А Улыбина уволокло течение жизни в далекие дали.

Спящий проснулся.

Улыбин встал и прошелся по комнате, зажигая везде свет. Стало ярко.

— Тебя зовут Дмитрий Соколов. Ты находишься у себя в квартире. Сейчас 21 час 12 минут. Меня зовут – Матвей Улыбин. Мы не знакомы. Пока что все понятно?

Мужчина кивнул.

— Прекрасно. Ты не против, если я включу музыку?

Мужчина кивнул.

— Прекрасно.

Улыбин вынул из кармана маленький стереофонический портативный плеер и поставил его на стол. Все пространство комнаты окутала мягкая, магическая музыка. Плеер был устроен таким образом, что блокировал все шумы, исходящие извне и, как побочный эффект, шумы, исходящие изнутри. Очередное изобретение человечества, чтобы изменять окружающую действительность для своего удобства. Не слушать, например, звуки стройки за окном, но слышать крики чаек, которые похожи на крики душ умирающих моряков.

— Я пришел тебя убивать. Я – эмоциональный инвалид, и я знаю об этом. Я испытываю чувство морального превосходства перед всем, что встречаю в жизни. И, если я что-то упускаю, я возвращаюсь к этому, спустя даже очень большой срок. Мне известны все тонкости моего душевного недуга, но именно он ведет меня вперед и держит на плаву. Я ненавижу то, что мне причиняет боль или неудобства. Все ли понятно?

Мужчина кивнул.

— Внизу, в баре, ожидает меня твоя бывшая жена. Не старайся вспоминать, у тебя была всего лишь одна женщина, которую ты мог назвать женой. Ее зовут Анна. Меня она когда-то бросила и я вернулся, чтобы отомстить. Мы снова с ней знакомы, мы снова вместе, но теперь уже не для того, чтобы принести в мою жизнь страдания, а для того, чтобы принести страдания тебе. Ведь мне от этой девушки ничего не надо, кроме небольшой подзарядки, которая заключается в шутке, которую я проделаю с тобой.

Мужчина замычал.

— Я понимаю, твое нетерпение. Но подожди. Обо всем по порядку. У нас есть еще примерно полчаса. Я расскажу тебе всю историю. А потом мне нужно будет соблюсти некоторые моральные обязательства. Ведь меня ждет дама… Хотя, я еще в самом начале, когда задумывал нашу с тобой шутку, думал — моральные обязательства?! Перед кем?! Перед девушкой, которая бросила меня, преследуя свои собственные интересы? Перед обществом, которое ограничивает меня религией, законами, культурой. Копни – окажется, что законы – это телега, культура — сбруя в цветах, а религия – кнут, которым тебя секут, чтобы ты радовался со свечкой в руках в темном, грязном, облезлом храме. И вокруг тебя те же самые темные, грязные, облезлые люди. С такими же свечками в руках. Когда-то я тоже соблюдал эти моральные обязательства. А потом сломалось что-то. В голове сломалось. И этот день я благодарю за то, что избавил меня от всяческих моральных обязательств. Я не кому не должен, понял ты? Никому. И ничего.

Мужчина замычал.

— Да не мычи ты. Я все равно отравил твою еду и ты скоро умрешь. Ты покупаешь жратву в этой грязной забегаловке внизу. Ну, вот. Подожди немножко, ведь я рассказываю тебе последнюю сказку в твоей жизни. Вернее – быль. Назовем ее как-нибудь поэтично… «Рапсодия васильковых тонов»…

Мужчина не сделал ничего. Из его молящегося глаза вытекла слеза.

— Это было десять лет назад. С востока дул незлой, но холодный ветер, который принес дождь и страшноватые серые небеса…