Рядом

Дождь. Я иду по старому мосту над оврагом, в который я отправлял некоторых героев читанных мною книг. Они жили здесь, и в моем сознании, сегодня простуженном и зыбком. Здесь многолюдно, несмотря на непогоду. Несколько лет назад я отправлялся сюда как в воображении, так и в реальности искать неуловимую и непонятную девушку, которая была вечным маяком моей жизни. Когда она появлялась в реальности, все менялось кардинально. Судьба делала кульбит, и я оказывался на ее изнанке. Прошло время, и к метаморфозе, вызываемой этим странным существом, я привык. Сначала удивлялся, потом боялся, а затем принял, как обыкновенное чудо, совершаемое неведомым для меня переключателем — этим призраком, за которым я всю жизнь гоняюсь.

Когда мы познакомились недалеко отсюда, тоже шел дождь. Мелкие капли измочили весь асфальт, и он отражал городской мир: неоновые фонарики, реклама, уличные светильники. Из динамиков пешеходной улицы звучала музыка и ее ровным слоем покрывал шум машин. Мы шли, взявшись за руки, и молчали. То было принятие одного человека другим человеком — возможность не здороваться, или не отвечать на вопрос — как степень высшей точки дружелюбия. Молчать было удобно, ведь мы не знали ничего друг о друге. Можно было избежать ненужных слов. Она улыбалась, но еще несколько минут назад я был готов поклясться, что она плакала. С этой девушкой никогда ничего не было понятно.

Я, кажется, всегда об этом знал. С ней ничего не будет понятно. Образ рассыпался, попробуй я вспомнить ее лицо. Она была очень красивой, мне кажется. Но никакой мужчина не присвистывал, идя нам навстречу. Никто не пялился и не пытался хотя бы исподтишка — как это часто бывает — представлять ее рядом с собой. Я мог бы заметить, ведь я это всегда замечал. С ней же ничего такого не происходило — прохожие были просто прохожими, а эта девушка для них была заметна не более, чем серая стена дома справа или дома слева. Однако ж я боялся ее потерять и никогда не отдал бы ее добровольно. Я крепко держал ее за руку и чувствовал, что я самый счастливый человек на свете. Там и тогда так и было.

Я иду по мосту, а сам думаю о том, что я мысленно возвращался к этому волшебному мосту, находясь в другом месте, а сейчас я иду по мосту, но почти все мое воображение находится, наверное, в ином измерении. Там, где фонари светят мокрому от дождя асфальту, а тот отсылает их старания обратно. И между этими фонарями идем мы. Я останавливаюсь на мосту и думаю, что я — реальный и прагматичный человек — способный объяснить любому, что романтическое настроение это не более, чем острое желание обезьяны добыть самку и сделать ее в удобной позе, я — такой человек — могу спорить на что угодно, в моей жизни есть волшебный маяк. Мой маяк приближается и удаляется по одному ему… то есть — ей… по одному ей известному принципу.

Однажды я ее видел в окне, которое горело, кажется, единственное на всей земле. То окно было тоже недалеко от этого моста. Эта девушка была похожа на клоуна — единственное цветное пятно в ночи. Я понимал, что этот дурацкий и по-кинговски зловещий клоун — моя девушка, недосягаемая, непонятная, смотрящая на меня безмолвно из другого мира, который для меня также непонятен, как и она сама. В этом мире в тот момент играл аккордеон и пустая квартира отражала его звуки, так как никто эти звуки не воспроизводил. Они были сами по себе. Я подумал, что у клоуна должно быть дела, раз он… она… в такой час не спит. Должно быть, скоро клоуну нужно оказаться на вокзале и уехать на ночном поезде в еще более чужое утро.

Я стою на волшебном мосту и вспоминаю тот момент, когда он был реальным. Я с другом орал здесь песню такую же пьяную, как мы сами. С этого моста мы поливали лопухи оврага пивом и ржали на тему, что нету больше красоты, чем поссать с высоты. А потом были еще эпизоды из неблизких жизней. Вон там, например, в прохладе осыпающихся тополей, которые то и дело были обрезаемы нещадными и просветленными мужиками в робах, я пытался кого-то предать, но предательство никак не выходило, и черная женщина раздраженно отворачивалась от меня. А я злился. Тогда я понял, что не могу говорить понятно. Только в повелительном падеже и только в диалогах с самим собой. Да хрен с ним, с этим непонятным эпизодом. Во более простой. Под этой лавочкой лежал пьяный молодой человек. Это был не я, а незнакомый мальчик, который сдал экзамен на 5. О том, что ему не плохо, а хорошо, вернее — судя по полученной оценке — отлично, мне объяснила его нетрезвая компания. Тогда было очень жарко, и я подумал, как бы не умер этот мальчик, лежащий под лавочкой.

А сейчас прохладно и дождь. И будто море рядом. И она, та девушка, тоже рядом. Когда то этого я не знал и метался, в надежде отыскать, вернуть, и будь что будет. А теперь я знаю, что она всегда была и будет со мной. Рядом.

Она стояла за мной, это я чувствовал. Я думал обернуться, но не решался. Мне нравилось чувствовать на лице весенний ветер и предвкушать встречу. Она стояла за спиной, и мое неумирающее сердце, по которому она ездила, чувствовало ее, будто видело. Я улыбался. Еще немного, еще чуть-чуть и я обернусь и ее увижу. Никогда не выберешь точного момента. Похоже на то, как бросить курить и все время ждать, объясняя — не сейчас, нет, не могу я в этот отрезок жизни бросить, ведь должно что-то случиться особенное; нужно перевернуть жизнь, и менять ее только на трагической ноте, вырывая у нее мгновения, чтобы в пик битвы, на верхней ноте, чтоб запомнилась последний миг, последний вздох, последняя сигарета. Может быть сейчас?

Я оборачиваюсь.

Она стоит и смотрит на меня насмешливо. На ней простое платье, и черная кожаная куртка — несочетаемая и неуместная в любом другом месте, но не здесь. Руки ее заведены за спину, она держится ими за перила моста. Ее черные, как смоль глаза не пропускают свет. Она насмешлива и расслаблена. Она также выглядит, как раньше, только чуть-чуть старше. Так мне кажется, потому что я знаю о ней больше. Я понимаю, может быть, столько же, но знаю больше. Она проводит рукой по волосам — они густые и сейчас тоже, кажется, темнее, чем раньше. Может быть это сумерки, а может быть естественное возрастное потемнение — люди ошибаются, думая, что волосы к старости выцветают. Выцветает что угодно, а волосы темнеют и у многих седеют.

— Ты могла бы подойти ко мне и раньше. Хотя бы тогда, когда я подходил к этому мосту. Я мог бы видеть тебя.
— Не будь банальным, пожалуйста.
— Многообещающее начало, когда девушка сходу использует частицу «не».
— Уже лучше.
— Спасибо.

Мы идем в дождь. Она берет меня под руку сама. Мы похожи на пару, у которой большой разлет в возрасте, но небольшой во взаимоотношениях. Мы странно одеты для этого времени — ее наряд добавляет мой серый плащ и, о господи, шляпа. Серая шляпа с бабочкой справа.

— Хочешь спросить? Сейчас можно. Ты можешь спрашивать все, что угодно.
— Я не был готов, но я всегда думал, что я могу у тебя спросить. Если честно, я никогда не заканчивал с тобой диалог.
— Ты хочешь меня?
— И да, и нет. Я боюсь тебя.
— Я знаю.
— Ты знаешь все? Слушай, помоги мне задавать вопросы.
— О тебе? Я знаю тебя больше, чем ты знаешь себя. Ты знаешь обо мне больше, чем я знаю о себе сама. Я понимаю, что ты не можешь спросить прямо о том, что спрашивал множество раз и боишься получить ответы, которые у тебя уже есть.
— Кто ты?
— Решился? Молодец.

Она говорит без насмешки. Я чувствую ее дрожь, будто бы она действительно нервничающий человек.

— Я не могу объяснить. Ты думал, что я скажу — судьба. Я твоя судьба, ты думал, я скажу? Я не могу объяснить словами.
— Объясни без слов.

Мы снова замолкаем. Идем по проулку. Слева деревянные дома, справа — церковь. Прямо у церкви еле-еле светящийся ларек. Мы идем мимо него. Раньше, с самого начала, мы бы надолго остановились здесь, и выпили бы чего-нибудь. Сейчас дальше идем. Вроде бы мы остались теми же, но уже не убиваем себя собственными руками — не туманим взоры ни пивом, ни вином. И без этого тумана достаточно.

— Я очень скучаю без тебя. Мы можем быть вместе.
— Мы и так вместе.
— Я так не хочу. Хочу, чтобы навсегда. Оставайся и не уходи.

Она молчит. Сейчас скажет, что не может. Или не хочет. И разорвет мне сердце. Но она продолжает молчать, и я благодарен ей.

Какое-то время я был убежден, что она — та искра, которая поддерживает во мне жизнь. Если я падал, то поднимался, только благодаря ей. Если плакал, то смеялся только из-за того, что она смеялась. Этот джокер, почти никогда не унывал, — даже уходя на длинное расстояние от меня, я знал, что он наигрывает на старом, черном пианино и посмеивается. Я не мог без нее жить, не подпускал к себе понятное и земное. У меня всегда было неземное. Узнанное с перебором, с вглядыванием в темноту — не появится ли снова?

Мы останавливаемся, и она смотрит мне в глаза. В ее глазах я не вижу ничего. Там черная чернота. Когда-то я пытался разглядеть ее фигуру в других глубинах и даже стал различать очертания, но сейчас я смотрел в полный мрак. Вокруг тоже было довольно мрачно.
— Где мы?
— В нашем мире.
— Тут всегда так сумрачно?
— Нет. Когда взойдет солнце, все преобразится.
— Звуков тоже вроде бы нет.
— Если пройдем чуть дальше, мы увидим город и огни. Там ездят машины и хотят люди.
— Который час?
— Уже поздно.
— Мне очень жаль.
— Не для нас. Для нас никогда не будет поздно.
— Отпусти меня.
— Я не могу. Ты держишь меня.
— Как мне быть?
— Я хочу… Хочу, чтобы ты нашел меня.
— Я делаю это.
— Делай, пожалуйста. Я знаю, это сводит тебя с ума. Но никто не может быть более нормальным, разыскивая свою… своего…
— Ты — это я?
— Нет. Если так думать, то будет глупо.
— Ты — мой враг?
— Нет, конечно. Ты с ума сошел!
— Ты же сама сказала, что поиски тебя сводят меня с ума.
— В словах всегда много лжи. Нельзя не спрашивать и нельзя получить ответ. Ты попробуй.
— Ты — моя любовь? Моя жизнь? Мой воздух? Моя душа? Мои солнце и луна?
— Я знала, что все запутается.
— Все запуталось, — повторил я. Она отвела взгляд и взяла меня за руку. Мы пошли дальше.

Я понимал, что она не может мне сказать. И не говорить ничего не может. Мне нужно лишь искать. А как искать и где, а главное — что?! Или кого. Как понять то, что находится рядом и то, что мне нужно это искать. Суть речей непонятна, мое поведение неясно, но изменить ничего нельзя. Игра по правилам. И мне эти правила неизвестны.

— Есть какие-нибудь правила у этой игры?
— Есть. Но тебе я могу сказать все, если ты задашь правильные вопросы.

Я не стал ничего спрашивать. В определенный момент наступает тупость от вина, от ударов по лицу и католичества непонятностей. И от этих излишеств становится уже все равно. Можно валяться.

Я повалился на асфальт.

А она пронзительно закричала. Как заяц. Очень жалобно — смесь плача ребенка, визга свиньи и мяуканья кошки. Я понимал, что сделал не то, что нужно. Какую-то ошибку. Испугался, рванулся было встать, но повалился в цокольное окно желтого придорожного дома. Осколки посыпались, и сломалась рама. Вонючая яма с бычками, сменилась деревянным полом. Я отшиб себе бок.

В темноте живое существо, по всей видимости, спавшее, испугалось и, сбивая мебель, умчалось в коридор. Я остался один и скреб, скреб по полу ногтями в бессилии. На улице она продолжала визжать, но все тише и тише.

Через какое-то время я нашел в себе силы и встал. Прошел в коридор, куда умчалось живое существо. Сначала было темно, потом появился свет. Существо предсказуемо оказалось мужчиной в майке-алкоголичке и синих трусах семейного типа. Оно сидело на полу в кирзовых сапогах и смотрело с ужасом. Я прошел мимо него, бросив бумажную деньгу, найденную в кармане: «Извини».

Дверь я выбил ногой. Поднялся по лестнице, потом еще по одной и вышел на улицу. Здесь было все уже по-другому. Появились краски, и стало светлеть. Неподалеку я увидел даже несколько горящих фонарей. А потом по ощущениям, как по навигатору, пошел к воде. То ли к морю, то ли к реке. Вдоль набережной ездили машины, безликие и железные. Я попробовал поймать хотя бы одну из них, но они проносились мимо.

По любому сюжету у меня должен быть хотя бы один друг, думал я. И стал ждать, когда он появится, на остановке. За мной плескалась вода. Друг не появлялся.